Летом 1939 года в Житомире судили группу бывших сотрудников областного управления НКВД. На скамье подсудимых оказались заместитель начальника управления Григорий Гришин-Шенкман, сотрудники комендатуры, тюрьмы и хозяйственных подразделений — Григорий Тимошенко, Феликс Игнатенко, Михаил Глузман, Владимир Гирич, Даниил Левченко, Леонид Кондрацкий, Менаш Соснов и Шимон Винокуров.
Суд проходил уже после падения Ежова, когда руководство СССР начало разбирать отдельные случаи "нарушений социалистической законности", допущенных во время массовых операций 1937–1938 годов.
До начала Большого террора в Житомире, по словам одного из сотрудников НКВД, расстреливали примерно по 30 человек в день. Во время массовых операций масштабы резко выросли: на казнь стали привозить по 150–200 человек. Осужденных сначала собирали в большой комнате и говорили им, будто их отбирают для отправки на работы. Затем людей по одному выводили в другое помещение и расстреливали.
Позже система стала еще более конвейерной. Когда число приговоренных увеличилось, осужденных начали выводить группами. Помещение для расстрелов специально оборудовали вентилятором, шум которого заглушал выстрелы.
Один из подсудимых, Феликс Игнатенко, фактически был профессиональным исполнителем смертных приговоров. В НКВД он работал с 1931 года, а во время массовых операций постоянно участвовал в расстрелах. В последнем слове он сказал суду, что собственноручно убил "тысячи людей".
Он описывал происходившее как непрерывную работу. Во время массовых операций сотрудники могли практически жить на месте: спали по несколько часов, не раздеваясь, после чего снова возвращались к расстрелам. Трупы грузили на машины и отвозили к местам захоронения. Ямы первоначально копали специально выделенные люди, но затем этим приходилось заниматься самим сотрудникам НКВД.
При этом за участие в казнях сотрудникам платили дополнительные деньги. Игнатенко вспоминал, что первоначально отказался от предложенных ему 200 рублей, но начальник убеждал его, что он имеет право получить эти деньги.
Отдельная тема процесса — издевательства над людьми непосредственно перед смертью.
Из показаний следует, что осужденных связывали, били палками и другими предметами. Особенно подробно разбирался эпизод с одиннадцатью заключенными, совершившими побег. После поимки их привезли на казнь уже жестоко избитыми. Затем избиение продолжилось.
Игнатенко рассказывал, что, когда дверь помещения открыли, этих людей уже невозможно было узнать. На одежде были следы ожогов. В тех, кто после истязаний оставался жив, сотрудники НКВД стреляли.
В показаниях фигурируют удары палками по затылку, избиения связанных людей и использование металлических предметов. Один из сотрудников утверждал, что Гришин-Шенкман лично бил осужденных булавой.
При этом вокруг расстрелов возникла целая хозяйственная система.
Одежда и имущество казненных оставались в распоряжении НКВД. Вещи сваливали в кучи, складывали на складах, передавали сотрудникам или использовали для нужд тюрьмы. В протоколе постоянно обсуждаются пальто, костюмы, часы, деньги и другое имущество расстрелянных.
Особенно показателен эпизод с партией заключенных, прибывшей в мае 1938 года. Их раздели, а одежду сложили отдельно. Работник склада Лейзер Малорацкий отказался принимать вещи без нормального учета, поскольку потом их невозможно было бы вернуть владельцам. Начальство пригрозило ему арестом. В суде другой свидетель утверждал, что ему объяснили смысл происходящего предельно просто: вещи возвращать все равно не придется, потому что заключенных расстреляют.
Протокол показывает и абсолютную беззащитность человека перед системой.
Например, упоминается беременная женщина, приговоренная к смерти. Начальник тюрьмы некоторое время отказывался выдавать ее на расстрел. После рождения ребенка женщину все-таки расстреляли, когда младенцу было примерно два-три месяца, а ребенка передали через милицию в ясли.
Есть история задержанной возле кладбища женщины. Сотрудники НКВД подозревали ее в шпионаже. Позже она также оказалась среди людей, которых привезли на расстрел. В ходе суда возникло предположение, что женщина могла быть психически больной и была известна в городе, однако это уже ничего не могло изменить.
Из показаний следует, что во время массовых операций нормальная процедура практически исчезла. Количество арестованных и осужденных стало огромным, сотрудники работали сутками, расстрелы превратились в производственный процесс. Одновременно возникли пьянство, мародерство, присвоение имущества казненных и садистское насилие.
После окончания ежовского периода часть участников этой системы сама попала под следствие.
Гришин-Шенкман утверждал, что после ареста его избивали и заставляли признавать участие в несуществующей контрреволюционной организации. По его словам, следователь объяснил ему принцип работы предельно откровенно: арестованному следует оставить "только правую руку для подписания показаний".
Он рассказывал, как из него пытались сделать участника заговора, существовавшего якобы еще с 1932 года, хотя фактических доказательств этому не было. Некоторые собственные признания он, по его словам, писал намеренно абсурдно, надеясь, что следователи заметят нелепость обвинений. Но этого не происходило.
Получался замкнутый круг. Сотрудники НКВД сначала создавали "врагов народа" из обычных людей, а после смены руководства точно таким же способом "врагами" становились уже они сами.
При этом процесс 1939 года вовсе не был судом над Большим террором как государственной политикой. Сам принцип массовых репрессий под сомнение практически не ставился. Суд разбирал главным образом "нарушения": незаконные избиения, издевательства перед казнью, присвоение имущества, злоупотребление служебным положением, отдельные фальсификации.
Исполнение тысяч смертных приговоров само по себе преступлением не считалось, если оно осуществлялось по установленной процедуре.
Протокол показывает Большой террор как бюрократически организованное массовое убийство. Есть начальники, исполнители, тюремщики, водители, бухгалтеры, кладовщики. Есть помещения для расстрелов, вентилятор для заглушения выстрелов, транспорт для трупов, люди для рытья ям, учет одежды, денег и вещей погибших. Есть сверхурочная работа и денежные выплаты исполнителям.
И одновременно видно, как эта система разлагала собственных участников. Одни превращались в садистов и мародеров, другие психологически ломались, третьи пытались выполнять приказ, не задавая вопросов. А затем механизм, который они обслуживали, начинал перемалывать их самих.
Особенно страшно звучат слова Игнатенко. Он не пытается отрицать участие в убийствах: "Я сам перестрелял тысячи людей". Но рассказывает об этом почти как рабочий, который объясняет суду условия тяжелого производства: несколько часов сна, снова работа, кровь на одежде, погрузка тел, рытье могил.
Именно эта будничность, пожалуй, производит в протоколе самое сильное впечатление. Массовый террор предстает здесь не как череда тайных эксцессов отдельных садистов, а как организованная государственная работа, в которой убийство сотен людей за ночь становилось обычной служебной задачей.
Выдержка из протокола:
Начальник внутренней тюрьмы УНКВД г.Житомира Феликс Игнатенко о событиях 1937-1938 гг.:
"...Когда началась массовая операция, я всё время работал на исполнении приговоров. Я не могу говорить цифры, но я сам перестрелял тысячи людей. Это стало отражаться на здоровье. Дошло до того, что два раза я пытался стрелять в себя. Ходишь по улице и вдруг начинаешь бежать, кажется, за тобою гонятся расстрелянные. Придёшь на работу, а работать не можешь, пойдёшь, убьёшь птичку или кошку, и потом работаешь.
(...) При массовых операциях я около полутора лет спал здесь, не раздеваясь. Поспишь пару часов и опять сразу за эту работу берёшься. (...) Я отдавал самое лучшее, ни с чем не считаясь. Сейчас здоровье моё пошатнулось, мне говорят, что я по ночам встаю, разговариваю.
Меня арестовали раньше всех. Когда я сказал на Островского, что он рвал [золотые] зубы, мне следователь не поверил, а все знают, что он стоял, искал деньги по шапкам, а я в это время сам носил трупы. (...) В отношении зубов есть сомнение, что зубы у меня нашли и в большом количестве. Но я зубы ни разу не рвал. Если б я их рвал, то не оставлял бы дома, т. к. у меня принимали агентов, и их всегда могли найти.
(...) Сажать меня в тюрьму - это всё равно, что дать мне погибнуть. Если я увижу заключённых, со мною начинаются припадки. Со мною всё хуже и хуже. Есть и с моей стороны кое-что, но я не знал, что этого делать нельзя, так мною руководили. Я прошу суд учесть, что я ещё принесу пользу партии и любимому вождю".
ГДА СБУ ф. 5, oп. 1, спр. 67841, т. 5, арк. 71
Полный текст протокола: https://istmat.org/node/61083