DER SPIEGEL, 11 октября 2026 года
Материал подготовили Ави Болотинский, Юлиане фон Миттельштадт и Торе Шредер.
DER SPIEGEL поговорил с десятью израильтянами, которые после террористического нападения ХАМАС 7 октября 2023 года служили в секторе Газа, управляли беспилотниками или выбирали цели для авиаударов. Установить контакт с некоторыми из них помогла израильская организация Breaking the Silence (”Нарушая молчание”), которая собирает свидетельства военнослужащих о нарушениях и преступлениях, совершенных армией. DER SPIEGEL проверил все заявления настолько тщательно, насколько это было возможно, сопоставив их с другими свидетельствами и независимо проверяемыми сведениями, и считает их достоверными.
Все военнослужащие, кроме одного, предпочли остаться анонимными. Из-за возможных негативных последствий нельзя раскрывать ни их подразделения, ни личные данные. Большинство отказываются снова служить в Газе, хотя одного из них всего несколько недель назад вновь направили туда. В Газе уже год действует режим прекращения огня, однако израильская армия по-прежнему оккупирует около двух третей территории сектора и регулярно наносит по нему удары.
Давид, резервист пехоты: “Мое подразделение убило много людей”
Давид служил резервистом в пехотном подразделении и с октября 2023 года в течение нескольких месяцев находился в центральной части сектора Газа и в Хан-Юнисе:
«Я с самого начала понимал, что эта война будет страшной. Но не мог представить, насколько страшной. И не мог представить, как долго она продлится. Месяц, самое большее, думал я. То, что война будет идти годами, казалось невозможным. А потом были масштабы разрушений.
С точки зрения отдельного солдата в этом даже есть своя логика. Какое-то здание самое высокое в нашем секторе? Мы его уничтожаем, потому что оно может представлять угрозу. Но тогда самым высоким становится следующее здание, и так продолжается, пока не будет уничтожено всё. Сначала нам приказывали разрушать отдельные здания. Позже нам стали выделять целые районы.
Когда я вернулся в Газу в 2025 году, на многие километры вокруг не было ничего, кроме развалин. Официально целью было создание “буферной зоны”. Но однажды я услышал, как старшие офицеры говорили: “Арабов нужно наказать. Они должны понять, что мы забираем всё больше их земли и оттесняем их всё дальше”.
Когда мы использовали жилые дома в качестве баз, нам часто приказывали поджигать их перед уходом. Это не уничтожало здание полностью, но делало его непригодным для проживания. Мы понимали, что цель заключалась в том, чтобы не дать жителям вернуться. Я также видел, как несколько солдат, которым нечем было заняться, уничтожали бульдозерами оливковую рощу.
Изначально мое подразделение состояло преимущественно из более образованных, светских израильтян. Но чем дольше продолжалась война, тем меньше из них хотели служить в резерве. Вместо них приходило всё больше мессианских экстремистов. Для них участие в этой операции было мицвой (примечание редакции: религиозным долгом). Во время моей второй командировки таких людей в подразделении было много.
Они говорили безумные вещи вроде: “Мы должны уничтожить всех арабов. Мы должны построить поселения. Мы сотрем Газу с лица земли”. То же самое можно услышать от израильских министров Бецалеля Смотрича и Итамара Бен-Гвира.
Как только из какого-то района эвакуировали население, официально считалось, что мирных жителей там больше нет. Любой оставшийся автоматически рассматривался как причастный к террористической деятельности. Применялись максимально свободные правила открытия огня. В некоторых подразделениях приказ звучал так: “Стреляйте во всех, кого увидите”.
Наш командир был не таким. Он говорил: “Не стреляйте в женщин и детей. Но мужчин призывного возраста убивайте”.
Нам снова и снова повторяли: “Помните, любой может быть наблюдателем, любой может быть связным, любой может быть причастен. Это тактика ХАМАС”. И это правда: мы часто находили в домах склады оружия, и, конечно, они не воюют в форме.
На самом деле правила открытия огня были четкими только в одном отношении: чтобы не допустить обстрела собственных войск. Но не для защиты жителей Газы.
“После этого мы были потрясены тем, что сделали. Мы убили нескольких человек”.
Однажды я отправился в патруль с несколькими солдатами. Было темно. Внезапно мы услышали шум и укрылись. Затем увидели двух мужчин на велосипедах примерно в 25 метрах от нас и открыли по ним огонь. Они были безоружны.
Чуть дальше двое мужчин грузили что-то в грузовик. Мы выстрелили и в них. Они уехали, и я не знаю, выжили ли. Потом появились ещё двое мужчин, которые шли пешком. Мы открыли огонь и по ним.
После этого я был потрясен тем, что сделали. Мы убили нескольких человек. Мы выполнили приказ, но это противоречило тому, чему нас учили. На учениях стреляют только по вооруженным людям. Никогда не устраивают засад на мирных жителей.
Затем командир провел что-то вроде разбора случившегося. Он сказал: “Не обманывайте себя. Это были не мирные жители, а боевики ХАМАС, переодетые в гражданскую одежду. Это эвакуированная зона. Им нечего было здесь делать. Если они здесь, значит, они причастны к терроризму”.
На этом всё закончилось. И к такому быстро привыкаешь. В первый раз ты можешь быть растерян. А в следующий раз после стрельбы закуриваешь сигарету и звонишь отцу со словами: “Я ещё одного завалил”.
По моим оценкам, мое подразделение убило много людей просто потому, что это были мужчины призывного возраста, передвигавшиеся в нашем секторе. Мы часто стреляли из засад. Выходишь рано утром под покровом темноты, в очках ночного видения, идешь куда-нибудь, занимаешь позицию и фактически стреляешь во всех, кто проходит мимо.
Мы ничего не знали о международном праве. Но когда ты там, в качестве солдата, ты об этом не думаешь. Просто делаешь то же, что и остальные.
Был момент, который меня сломал. Когда мы столкнулись с боевиками ХАМАС в одном из домов и они открыли по нам огонь, мы потеряли людей, некоторые получили тяжелые ранения.
После этого командир нашей роты произнес воодушевляющую речь. Он сказал примерно следующее: “Мы выполнили свою задачу. Мы заплатили очень высокую цену, но продолжим эту самую справедливую из всех войн”.
И это была просто гребаная насмешка! Гибель моих друзей казалась жертвой, принесенной ради этой войны на уничтожение. Потом я ходил на их похороны, куда являлись правые политики и говорили: “Мы построим поселения в Газе”. Это приводило меня в ярость».
Яир, оператор беспилотника: “Разрешение обычно давали за считаные секунды”
Яиру около 30 лет. Он оператор беспилотника. Его призвали 8 октября 2023 года, и он служил в подразделении, которое следило за передвижением войск и наносило удары.
«После 7 октября правила открытия огня были расширены. Существуют три категории: “строгие”, при которых атаковать можно только вооруженных участников боевых действий, явно намеревающихся напасть; “ограниченные”, при которых можно атаковать также тех, кто помогает вооруженным бойцам; и “расширенные”, при которых можно атаковать любого, кто считается противником.
Кого определяют как противника? Любого, кто каким-либо образом связан с ХАМАС, “Исламским джихадом” или другими террористическими организациями. Не имело значения, чем этот противник занимался в данный момент: спал или вышел прогуляться.
Существовали также категории ожидаемых потерь среди гражданского населения при нанесении удара. Мы обозначали их еврейской аббревиатурой NAZA.
Минимальная категория: гибель только самой цели. Первый уровень: до пяти погибших. Второй: до десяти. Третий: до двадцати.
Такими были допустимые расчетные показатели для нас, операторов беспилотников. Для ударов, наносимых боевыми самолетами, действовали совершенно другие нормативы допустимых потерь среди мирного населения
В предыдущих войнах гибели мирных жителей следовало избегать любой ценой, и даже первая категория, то есть до пяти погибших, редко считалась приемлемой. Но в Газе всё было иначе.
Кстати, ситуация там отличалась и от происходившего в то же время в Ливане. Поэтому иногда в течение одного дня мы наносили удары на разных фронтах, руководствуясь разными правилами.
За час до каждой смены мы присутствовали на инструктаже, где нам сообщали действующие правила открытия огня и показывали записи недавних ударов.
На самих инструктажах месть не фигурировала, но некоторые военнослужащие наших расчетов приводили ее как аргумент. Я помню одного солдата, который рассказывал о родственнике, погибшем в Газе, и говорил, что теперь выместит свою злость на враге.
Вскоре мы поняли, что правила открытия огня устанавливаются командованием самого высокого уровня, включая начальника Генерального штаба, а значит, распространяются на всю армию.
Насколько мне известно, большую часть времени в Газе действовал самый высокий уровень: “расширенные” правила и третий уровень NAZA. Только спустя более чем год армейское руководство предприняло меры по сокращению сопутствующего ущерба, то есть числа погибших мирных жителей.
Ракета, выпущенная с беспилотника, имеет ограниченную поражающую способность. Ею нельзя убить много людей, если только они не стоят очень близко друг к другу.
Мы старались избегать гибели мирных жителей. Однако изображения на наших экранах были размытыми и черно-белыми, поэтому нам было трудно с уверенностью определить, ведет ли себя человек подозрительно.
Мы часто полагались на разведданные бригад, находившихся на земле. Например, человек становился подозреваемым, а следовательно, и целью, просто потому, что выходил из дома, где, согласно разведданным, проживал вражеский боец.
Но это относилось к трети или даже половине всех домов в Газе. Поэтому от нас тоже зависело, подождать ли и посмотреть, что человек будет делать, прежде чем наносить удар.
Одной из наших задач было обследовать территорию вокруг здания перед почти каждым крупным авиаударом, поскольку обычно применялись тяжелые бомбы. В армии это называлось “зачисткой цели”. Нам также поручали оценку результатов ударов, известную как BDA — Battle Damage Assessment.
“Мы никогда не делали предупредительных выстрелов. Я не могу подтвердить, что каждый удар обязательно согласовывал юрист, как утверждает армия”.
Конкретные действия во многом зависели от того, кто был нашим заказчиком, то есть какая бригада или подразделение пользовались нашими услугами.
Например, если речь шла о пехотных подразделениях в Газе, мы должны были обследовать территорию вокруг солдат в поисках возможных противников или подозрительных объектов.
Если противник приближался к нашим солдатам на расстояние 300 метров, мы должны были атаковать. На меньшем расстоянии наш удар мог подвергнуть солдат опасности.
Между палестинцами, будь то гражданские лица или участники боевых действий, и нашими солдатами всегда должна была сохраняться достаточная буферная зона.
Часто было непонятно, настроены ли приближающиеся люди враждебно. Нам не требовалось устанавливать, вооружены ли они и готовы ли напасть.
Между тремя членами нашего расчета нередко возникали споры. В конечном счете решение зависело от командира. Некоторые из них слишком охотно нажимали на спуск.
Перед каждой атакой мы должны были связаться с “ударной группой” — тактическим центром управления и связи, который давал разрешение на нанесение ударов. Обычно разрешение поступало за считаные секунды.
Мы никогда не делали предупредительных выстрелов. Я не могу подтвердить, что каждый удар обязательно согласовывал юрист, как утверждает армия. Я ни разу не был свидетелем такого согласования».
Юваль Грин, резервист-десантник: “Убить человека было более безопасным решением”
Ювалю Грину 28 лет, он студент-медик. С конца ноября 2023 года по январь 2024 года он около 50 дней находился в Хан-Юнисе в качестве резервиста 55-й парашютно-десантной бригады. Вместе с другими военнослужащими он выступил инициатором открытого письма против операции в Газе и отказывается от дальнейшей службы в резерве. Он единственный, кто согласился говорить под настоящим именем.
Однажды к нам в подразделение приехал Эзра Яхин. Он был членом еврейской террористической организации “Лехи” и участвовал в массовом убийстве в Дейр-Ясине (примечание редакции: в 1948 году там были убиты более ста жителей палестинской деревни).
Он рассказывал об этой резне, и никого это не смущало. Думаю, это хорошо показывает, какая атмосфера царила вокруг.
Наш командир тоже не стеснялся в выражениях. Он говорил примерно следующее: “На этот раз мы никого не пощадим. Если ребенок войдет в дом, где находится террорист, мы должны убить террориста вместе с ребенком”.
Это было безумием. Но подобные вещи звучали постоянно. И они отражали образ мыслей окружающих.
Командир не говорил прямо: “Стреляйте в кого хотите”. Он намеренно оставлял формулировки расплывчатыми, фактически позволяя людям просто убивать палестинцев.
“Во многом речь шла об удовлетворении нашей жажды мести, а не только о военных соображениях”.
За тот период наш взвод убил двух человек. Они находились в нескольких сотнях метров от нас, и солдаты на посту сочли их подозрительными.
Я не знаю, что там произошло. Может быть, это были террористы, а может, и нет. Угрозой считалось абсолютно всё.
И это не было совсем уж иррационально. Убить человека было более безопасным решением.
А многие люди в моем подразделении были идиотами. Перепуганными идиотами. Звучит высокомерно, но так оно и было.
Я думаю, они убили тех двоих, даже не понимая зачем.
До сих пор я не знаю, в чем заключалась наша задача в Газе. Конечно, мы находили объекты террористической инфраструктуры, туннели и боеприпасы. Но множество домов мы уничтожали без какой-либо определенной цели.
Во многом речь шла об удовлетворении нашей жажды мести, а не только о военных соображениях.
Когда мы покидали дом, который заняли и в котором прожили неделю, командир приказал его сжечь. Объяснения, которые он приводил, были бессмысленными. Я сказал, что не хочу участвовать в уничтожении дома палестинской семьи. На следующий день я ушел.
Я не готов поддерживать насилие, которое моя страна совершает в Газе. Но я также не могу забыть, что ХАМАС сделал 7 октября. Своим заявлением я хочу дать понять и другое: люди, поддерживающие палестинцев, не должны поддерживать насилие ХАМАС».
Яаков, резервист: “Это была тактика выжженной земли”
Яакову около 45 лет. После 7 октября 2023 года он добровольно поступил на службу в резерв. В общей сложности он провел в Газе около 250 дней: сначала у границы, затем в центральной части сектора и в коридоре Нецарим.
«Нам приказали сравнять с землей две трети деревни Хирбет-Хузаа, чтобы создать “зону безопасности” шириной около километра.
Каждый раз, когда мы взрывали примерно десяток домов с помощью старых противотанковых мин, кто-нибудь произносил речь по радио, чтобы все могли ее услышать.
В моем батальоне были люди, потерявшие 7 октября брата или девушку. Они говорили, что эти дома взрывают в память о погибших. Весь сектор ликовал.
Создавалось впечатление, что мы взрываем дома не только по военным причинам, но и ради мести. По-человечески я мог это понять. Но с моральной точки зрения чувствовал, что это неправильно.
“Было ясно, что палестинцам хотят не оставить места, куда они могли бы вернуться”.
После этого меня направили в так называемый коридор Нецарим. Но слово “коридор” здесь уже было неправильным: это была территория размером с большой город, совершенно пустая.
Нам говорили, что раньше там жили более 50 тысяч человек. Но теперь невозможно было различить даже фундаменты домов. Не осталось ничего, кроме песка. Это зрелище глубоко меня потрясло. Такие разрушения не возникают в ходе обычного боя. Они были систематическими.
Во время нашей первой операции в Хирбет-Хузаа, когда мы находили во многих домах вещи израильских заложников, нам ещё говорили: “Не разрушайте водопроводные сооружения и школы”. Предполагалось, что люди вернутся.
Позже это изменилось. Стало ясно, что палестинцам хотят не оставить места, куда они могли бы вернуться. Это была тактика выжженной земли.
Вообще-то самое страшное — гибель людей. Но именно эти разрушения потрясли меня сильнее всего. Их последствия сохранятся десятилетиями.
В коридоре Нецарим оставались только два здания, которые армия не использовала. Одно — корпус Исламского университета, наполовину взорванный и накренившийся набок. Другое — Турецкая больница. Ее наружную стену использовали как мишень для учебной стрельбы. Позже оба здания были полностью уничтожены. Мы, солдаты, спали в передвижных жилых контейнерах с кондиционерами и душевыми.
В Нецариме нам было нечего делать. Боевых действий не было, нападений ХАМАС тоже. А когда солдатам нечем заняться, риск морального разложения становится особенно высоким. За более чем 80 дней нашего пребывания там моя бригада убила от 160 до 170 человек. Только одного мужчину подозревали в том, что у него было оружие. Но самого оружия никто не видел. Была ночь, и он нес что-то, что можно было принять за оружие. Его убили примерно в 500 метрах к северу от коридора, поэтому непосредственной угрозы он не представлял. Мы даже не осмотрели его тело.
Но он был не единственным: всех убитых записывали в террористы. Чтобы стать подозреваемым, многого не требовалось. Вот пример, свидетелем которого я был.
Три человека идут по дороге примерно в 150 метрах от границы коридора, по своей территории. Кто-то замечает их и решает, что они передвигаются в боевом порядке: двое впереди, один сзади. Мы даже не знаем, знакомы ли они друг с другом. Затем начинается разговор по радио. Тот, кто заметил возможную угрозу, спрашивает: “Что думаете?” Кто-то высказывает свое мнение. Оператор беспилотника, сидящий где-то под Тель-Авивом, говорит: “Да, похоже, они идут в боевом порядке”. Затем в эфир выходит командир: “В секторе есть подозрительные лица?”Ответ: “Да, есть подозрительные лица”.
Теперь ненадолго перейдем на иврит. Людей называют “анашим”. Боевиков ХАМАС называют “мелухлахим”, что означает “грязные”.
Итак, первый человек говорит: “Я вижу трех анашим”, то есть трех людей. Но как только в разговор по радио вступают командиры, эти люди уже превращаются в “мелухлахим”. Их повысили из обычных людей до боевиков ХАМАС. Или понизили — смотря как на это посмотреть. Сомнений больше нет. Зачем человеку, который не является террористом, идти рядом с двумя другими людьми? В обычной жизни ведь такого никогда не бывает, правда? Значит, они террористы. Командир отдает приказ убить их. Беспилотник выпускает ракету, и их больше нет.
Другой случай. Палестинцы находились на пляже. Было жарко, и они хотели освежиться. Наш сектор заканчивался у моря. На пляже стоял столб. Кто-то установил его там давным-давно. Мы решили, что он обозначает границу. Люди заходили в воду и таким образом пересекали невидимую линию. Военный корабль определил их как террористов и открыл огонь.
Есть ещё один случай в Нецариме, который я не могу забыть. Однажды утром я сидел на командном пункте. Солнце только начинало подниматься. Кто-то сообщил, что на крыше здания находится наблюдатель ХАМАС. Туда направили беспилотник, и оператор сказал: “Этот человек развешивает белье”. Офицер ответил: “Палестинские мужчины не развешивают белье. Значит, это наблюдатель”. Оператор беспилотника повторил: “Нет, он стоит к нам спиной и развешивает белье”. Тогда офицер танкового подразделения, входившего в состав наших сил, сказал: “У меня прямая видимость цели. Могу стрелять?” Командир спросил: “Ты видишь наблюдателя?” К этому моменту человек уже окончательно превратился в наблюдателя, “тацпитана”. Командир приказал стрелять.
Примерно через 20 минут к зданию примчались машины скорой помощи и начали вывозить раненых и погибших. Чуть позже я увидел сообщение на израильском новостном сайте: “Палестинцы утверждают, что погибли 12 членов одной семьи”. Именно так это всегда и формулируется: “утверждают”.
И я подумал: это сделали мы.
“Потом в отчете пишут: ‘Ликвидированы семь террористов’. Но нет, это были просто семь человек, переходивших перекресток”.
Когда я служил в Ливане в 1990-х годах, для выстрела из танка по зданию требовалось разрешение генерала. В Газе достаточно было сказать: “Да, стреляйте”. После 7 октября соображения о сопутствующих потерях просто отбросили.
Конечно, маскировка под обычных людей, занимающихся повседневными делами, — распространенная тактика партизанской войны. Но даже если бы 50 процентов убитых действительно оказались боевиками ХАМАС, вопреки всему, что мы видели, — а это очень высокая доля, — остальные 50 процентов всё равно были бы невиновными мирными жителями.
Была ещё одна процедура, которую мы часто применяли. Она называется “Альман Каш”, что означает “соломенный вдовец”. Глупое название, смысла которого никто не понимает. Суть процедуры заключается в том, что израильское подразделение тайно входит в дом на вражеской территории, обычно для сбора разведывательной информации. Солдаты занимают позицию среди мирного населения, в районе, из которого жителей не эвакуировали, оставаясь незамеченными. Если палестинцы, которые не знают о присутствии наших солдат, приближаются к дому, их расстреливают. Часто другие люди подходят, чтобы помочь пострадавшим, и их тоже расстреливают. За несколько минут погибают пять, шесть или семь человек. Потом в отчете пишут: “Ликвидированы семь террористов”. Но нет, это были просто семь человек, переходивших перекресток.
И вот что важно: мы не убиваем, мы “ликвидируем”. Именно так мы всегда это называем.
Когда срок моей службы закончился, я отказался его продлевать. Командир батальона сказал: “Ты устал. Если больше не можешь продолжать, я понимаю. Ты многое сделал”.
Я ответил: “Нет, я не устал. Я ухожу, потому что то, что мы здесь делаем, аморально. Я отказываюсь служить людям, которые так поступают”. Я хотел, чтобы другие солдаты это услышали. Хотел открыто заявить о своей позиции и обозначить нравственную границу. Было очевидно, что эта война определялась не только строгими военными или оперативными соображениями. Речь шла о непрекращающейся мести. Демократия не должна так поступать.
Израиль был основан после Холокоста, на основе Устава Организации Объединенных Наций, созданного для предотвращения военных преступлений. Вся нравственная основа существования Израиля строится на отрицании военных преступлений. Если вы подрываете эту основу, вы подрываете важнейшее оправдание существования нашего государства.
Это безумие».
Томер, заместитель командира роты: “Достаточно было сказать: ‘Мне угрожала опасность’”
С декабря 2023 года по сентябрь 2026 года Томер провел в Газе более 350 дней в должности заместителя командира роты.
«Впервые я оказался в Газе в декабре 2023 года. Мы должны были создать “зону безопасности” вдоль границы с Израилем, другими словами, снести там дома.
В январе 2024 года я стал заместителем командира роты, а вскоре после этого мы вошли в Хан-Юнис. Дорог не было, и не осталось ни одного дома, который не получил бы каких-либо повреждений. Нашей задачей было захватывать определенные районы и зачищать их от террористов.
Мы ночевали в домах палестинцев. Справляли нужду в пакеты, которые потом выбрасывали. Некоторые солдаты спали на матрасах и диванах, оставленных прежними жильцами. Приказ был четким: ничего не брать. Но однажды я увидел солдата с велосипедом. Другой хотел раздать найденные им куфии — палестинские платки. Это меня разозлило, и я его прогнал.
Мою веру в армию окончательно разрушило использование того, что мы называли “платформой”. Во время одного инструктажа кто-то предложил отправить “платформу” в туннель. Я спросил, что это такое.
Мне ответили: “Человек из Газы или с Западного берега”.
Я сказал, что это не та армия, которую я знал, и что на такое у них никак не может быть разрешения. Командир батальона ответил: “Я предпочту, чтобы пострадал он, а не кто-то из наших солдат”. Позже к нам привели мужчину. Командир батальона сказал, что не знает, что тому пообещали взамен. Возможно, он вызвался добровольно. Я ответил, что трудно говорить о добровольности, когда человеку приходится делать выбор в таких обстоятельствах. С оперативной точки зрения уничтожение туннелей было необходимо, а ХАМАС делал многое, чтобы этому помешать, например минировал двери. В конце концов мы отправили этого человека в туннель.
За примерно 350 дней в Газе я ни разу собственными глазами не видел террориста. Разве что, возможно, под самый конец, издалека.
Ни разу по мне не стреляли. Но солдаты моей роты подвергались нападениям. Некоторые погибли от взрывных устройств и противотанкового оружия. Хотя лично со мной ничего не произошло, я, как и все остальные, жил с постоянным ощущением опасности.
Очень распространенным было представление, что в Газе нет невиновных, что все поддерживали ХАМАС, голосовали за него и приветствовали массовое убийство 7 октября.
“Возможно, мои действия способствовали изгнанию населения”.
Наши правила открытия огня были четкими: любого вооруженного человека, пересекшего пограничную линию, следовало убить. Если человек был безоружен, нужно было сделать предупредительные выстрелы или отогнать его пулеметным огнем. Но часто было трудно определить, кто представляет угрозу, а кто нет.
Однажды в Рафахе мы увидели пожилую женщину с белой тряпкой, привязанной к трости. Мы предполагали, что район пуст. Мои солдаты начали спорить: а вдруг это засада? Я решил, что женщина не представляет угрозы и что мы должны дать ей воды. Было жарко. Я не стал вылезать из танка, а попросил одного из солдат передать ей бутылку. Он сказал: “Что? Нет, ни за что!” — и выбросил бутылку. Позже я сам дал ей воды. Приехал командир батальона, и женщину передали ШАБАК.
В другой раз мы увидели человека, который что-то заносил в здание. Один из моих солдат хотел стрелять. Но я не доверял его оценке: он был нервным и практически всегда готовым открыть огонь. Тем не менее в конце концов я выстрелил из танковой пушки по зданию. Позже мы установили, что внутри ничего не было. Здание получило повреждения, никто не пострадал.
Но я продолжал думать об этом случае. Я спрашиваю себя: неужели я выстрелил только для того, чтобы удовлетворить этого солдата?
В Рафахе нашей единственной задачей было уничтожение домов. То, что сначала мы делали только в приграничной зоне, теперь происходило по всему Рафаху. Нам говорили, что речь идет об уничтожении террористической инфраструктуры и что каждый дом является частью инфраструктуры противника. Мы также должны были прокладывать проходы через застройку, чтобы облегчить контроль над территорией.
Возможно, мои действия способствовали изгнанию населения. И всё же я хотел сам принимать решения. Если меня там не будет, мое место займет кто-то другой. Возможно, добрый и ответственный человек. А возможно, и нет.
Моя последняя командировка была на “Желтой линии” в северной части сектора Газа, которая фактически служит границей. Армия построила базу на возвышенности с высокими земляными укреплениями, радиоантеннами, наблюдательными пунктами и бетонным командным пунктом. Там были также душевые, туалеты и электричество. Нашей задачей было обеспечивать безопасность “Желтой линии”. По любому, кто приближался на расстояние менее 30 метров, открывали огонь.
С одной стороны, для выстрела из танковой пушки требовалось множество разрешений. С другой — сделать это было очень легко. Нам говорили: если хотите стрелять через “Желтую линию”, вы должны находиться под угрозой. По сути, нам объясняли, как создать ситуацию, которая оправдывала бы открытие огня. Достаточно было иметь возможность сказать: “Мне угрожала опасность”.
Ноам, резервист военной разведки: “При определенном ударе допускалась гибель нескольких сотен мирных жителей”
Ноам отвечал за выбор целей в военной разведке.
«Моя работа заключалась в составлении досье на цели, включая оценку сопутствующего ущерба. Мы заносили всю известную нам информацию о месте, человеке, который был целью, о том, когда он там будет находиться и когда можно будет нанести удар.
Если требовалось атаковать человека у него дома и было известно, что он находится там, процедура была довольно стандартной. Думаю, для рядового члена ХАМАС подготовка занимала около половины дня.
Во время войны высокопоставленные представители ХАМАС не находились у себя дома, они скрывались в убежищах. А по людям более низкого ранга можно было наносить удары, когда они находились дома. Такая возможность существовала.
В своей работе я использовал Lavender. Это инструмент анализа больших данных, который позволяет предположить, принадлежит ли человек к военной организации, какую роль в ней играет и насколько активно действовал в последнее время.
Он предоставляет все исходные данные, на основе которых такой офицер разведки, как я, может определять цели.
“Больше всего меня удивляло то, что многие удары наносились не по людям, представлявшим непосредственную военную значимость”.
Целью было просто убить как можно больше боевиков ХАМАС, независимо от их ранга. Позже эту практику прекратили, отчасти потому, что те, кто определял политику, поняли: она не настолько эффективна, как предполагалось.
В начале войны, чтобы подготовить наземную операцию, необходимо было ослабить инфраструктуру ХАМАС. Это означало попытаться обрушить как можно больше туннелей, в которых находились оружие, ракеты и командные пункты. Для этого требовалась масштабная кампания бомбардировок различных городов и улиц. Необходимо было также наносить удары по высоким зданиям, с которых просматривалась территория, через которую должна была продвигаться армия.
Проблемой для меня была эвакуация гражданского населения. Армия вложила много сил и ресурсов в то, чтобы люди покинули эти районы. Но эвакуировалось меньше людей, чем ожидалось.
Газу разделили на так называемые полигоны — отдельные участки территории. Для каждого из них указывали определенный уровень эвакуации: до 25, 50 или 75 процентов. В зданиях, по которым предполагалось наносить удары, уровень эвакуации оценивался в 75 процентов.
Если сложить все эти здания, предположить, что в них оставалось 25 процентов жителей, а затем суммировать полученные цифры, выходят очень большие показатели сопутствующих потерь — сотни человек, возможно, больше.
Я не знаю точно, что происходило после того, как мы утверждали эти цели, и действительно ли по ним наносили удары. Когда речь шла о высокопоставленных командирах, при определенных ударах допускалась гибель нескольких сотен мирных жителей.
Я помню случай Ибрагима Биари, командира ХАМАС в Джабалии.
Это был центр, откуда осуществлялись террористические нападения на солдат и ракетные обстрелы израильских городов. Было понятно, что если они хотят уничтожить командира этого подразделения, другого способа, кроме бомбардировки этого места, нет.
За несколько часов до удара 31 октября 2023 года наш командир собрал нас и сообщил, что начальник Генерального штаба принял решение атаковать этот объект, несмотря на возможность сопутствующих потерь среди гражданского населения численностью до 300 человек. В конце концов удар был нанесен.
Я не знаю, сколько людей в итоге погибло.
(Примечание редакции: согласно исследованию организации Airwars, погибли не менее 126 человек.)
Но такие случаи были редкими. Обычно нам гораздо успешнее удавалось сокращать ожидаемые потери до значительно меньших показателей. Судя по тому, что я слышал, случаев, когда ожидаемые потери среди гражданских превышали сто человек, было всего несколько. По целям, которые я готовил лично, расчетные потери среди мирного населения были меньше — до десяти человек. Все, с кем я работал, на самом деле были очень профессиональны. Мы опирались на имевшиеся данные и старались придерживаться четкой методологии.
Но были и люди, которые постоянно говорили, что мы тратим слишком много времени на размышления о том, что произойдет, если атаковать ту или иную цель. Они утверждали, что если мы не успеем вовремя защитить наших солдат и людей в Израиле, это будет иметь последствия».
Шауль, резервист: “Солдаты поджигали дома просто ради развлечения”
Шаулю немного за 30. Он служил резервистом в медицинском подразделении крупной бригады. После нападения 7 октября его трижды направляли в Газу: сначала на север сектора, затем в Рафах и другие районы. Уже два года он не проходит действительную военную службу.
«Помню, как в конце октября 2023 года мы впервые вошли в Газу. Один из командиров огляделся вокруг и восхищенно воскликнул: "Какая красота! Сколько всего разрушено!" Мне это показалось отвратительным. Во-первых, мы не знали, что происходит с нашими заложниками. Во-вторых, нельзя радоваться разрушениям такого масштаба.
У другого солдата брат был убит террористами ХАМАС на фестивале Nova. Он постоянно говорил о необходимости создания “Великого Израиля” и утверждал, что ни один араб не является невиновным. Он очень гордился своими взглядами. Он был не просто расистом, но и религиозным фундаменталистом. Командиры следили за тем, чтобы во время операций его не отправляли непосредственно на передовую, отчасти потому, что он был плохим солдатом.
Служба в Газе означает постоянное балансирование между крайностями. Когда операций нет, тебе совершенно нечего делать. Это чистая скука. Но при этом ты всегда должен быть готов к тому, что в любую минуту начнется бой. Либо ничего не происходит, либо происходит сразу всё. Иногда я слушал радиопереговоры других подразделений, чтобы иметь возможность немедленно отреагировать. Официальные переговоры были деловыми и дисциплинированными, но разговоры и поведение самих солдат иногда были совсем другими.
В том числе это касалось поджогов. Официально нам разрешалось поджигать только те дома, в которых мы размещались, чтобы не оставлять противнику никакой информации. Но солдаты поджигали дома просто так, ради самого поджога, движимые смесью скуки и желания отомстить. Они говорили, что арабы этого заслуживают.
Наш командир строго следил за соблюдением правил открытия огня: мы должны были стрелять только тогда, когда видели террористов. Не в последнюю очередь это делалось для предотвращения огня по своим. Я несколько раз был свидетелем таких случаев. Однажды мы обстреляли дом, внутри которого отдыхал солдат. Он погиб. Другому солдату пуля попала в голову. Он тоже погиб.
“Палестинских мужчин отправляли вперед в туннели и дома. Во время этих операций они должны были носить израильскую военную форму и камеры GoPro”.
В другой раз солдаты открыли огонь по зданию, в котором ещё находилась палестинская семья. Возможно, там также установили взрывное устройство. Среди раненых были несколько женщин, молодые и пожилые люди. Возник спор, следует ли оказывать им медицинскую помощь. Врачи настояли на своем и добились, чтобы пострадавшим помогли.
Однажды я увидел группу примерно из 50 палестинских мужчин, на вид от 15 до 40 лет, в кузове открытого грузового прицепа. У них были завязаны глаза, а руки стянуты пластиковыми хомутами. Их везли на допрос. Один солдат кричал на них по-арабски и бил их.
Во время службы в Рафахе я стал свидетелем использования живых щитов, которых называли “комарами”. Я видел двух или трех таких людей: молодых палестинцев, на которых были только обувь и нижнее белье, с завязанными глазами и связанными руками. В домах, служивших нам лагерями, постоянно громко играло радио, чтобы они ничего не могли слышать. Их отправляли вперед, в туннели и дома. Во время этих операций они должны были надевать израильскую военную форму и носить камеры GoPro. Приказы им отдавали опытные солдаты, свободно говорившие по-арабски и входившие в подразделение специального назначения. Я не помню, чтобы кто-нибудь жаловался на происходящее. Меня это очень расстроило.
Позже у меня произошел ожесточенный спор с другом, служившим в спецназе. Он говорил, что эти люди не были невиновными: если они не боевики ХАМАС, то наверняка как минимум их пособники. Кроме того, альтернативой было бы отправлять туда наших собственных солдат.
Использование “комаров” было обычной практикой. Даже командир бригады был к этому причастен: он находился совсем рядом с ними.
Во время своих командировок я видел множество тяжелых ранений и смертей, вызванных действиями снайперов ХАМАС и взрывными ловушками. Какое-то время я не мог избавиться от запаха крови, который постоянно ощущал, и больше не мог спать один. Я чувствовал себя оторванным от общества и замкнулся в себе. Сейчас мне удается вытеснять эти воспоминания».
Омри, резервист военной разведки: “Люди по-прежнему жаждали мести”
Омри около 25 лет. Он служил в военной разведке и участвовал в поиске конкретных членов ХАМАС.
«Я был на службе в конце октября 2023 года, когда убили Ибрагима Биари, командира батальона ХАМАС в Джабалии. Армия знала, что он находится в туннеле под лагерем беженцев, но его точное местоположение было неизвестно. Поэтому пришлось уничтожить несколько крупных зданий и туннели под ними.
Я не понимал, почему они готовы допустить такие разрушения и, как следствие, гибель стольких мирных жителей ради человека, который даже не был ключевой фигурой в ХАМАС. Если бы это был Яхья Синвар (примечание редакции: лидер ХАМАС в Газе), это было бы понятно. Но Биари не имел особого значения. До войны очень немногие знали его имя.
С 7 октября прошло всего три недели, и люди по-прежнему жаждали мести. Мы даже не обсудили заранее, какую опасность этот удар мог представлять для наших заложников.
“За время моей службы я несколько раз слышал перед нанесением ударов, что ожидаемое число погибших мирных жителей превышает сто человек”.
Мне также известны обстоятельства удара по Айману Мабхуху в сентябре 2024 года. С военной точки зрения он имел небольшое значение. Это была скорее символическая цель. К тому моменту армия уже некоторое время не убивала заметных представителей ХАМАС. Вероятно, она хотела послать сигнал политическому руководству и населению.
Мабхуха атаковали в районе Аль-Маваси, в Хан-Юнисе. То, что он находился посреди гуманитарной зоны, не имело значения. Были применены тяжелые боеприпасы. В результате удара погибли несколько десятков мирных жителей, хотя Мабхух находился в палатке, а не в туннеле. Но к тому времени убийство такого количества гражданских уже давно стало обыденностью. Впоследствии СМИ изображали Мабхуха как печально известного террориста, но это была чушь.
За время моей службы я несколько раз слышал перед нанесением ударов, что ожидаемое число погибших мирных жителей превышает сто человек. Многое из того, что происходило и продолжает происходить на этой войне, вызывает у меня тяжелые чувства. В том числе и то, в чем я сам участвовал».
Таль, военнослужащий: “Они убили настоящего журналиста”
Таль участвовал в разборе последствий удара по больнице “Насер” в Хан-Юнисе 25 августа 2025 года. Погибли 22 человека, в том числе пять журналистов.
«Когда люди погибают или получают ранения, первая реакция армии — попытаться связать их с ХАМАС. Потому что заявление о том, что убитые были террористами ХАМАС, выглядит лучше в глазах мирового сообщества. Мы называем этот процесс “ретроактивным обвинением”. Достаточно даже самой незначительной связи с ХАМАС. Если человек десять лет назад получал зарплату от правительства ХАМАС в Газе, его можно назвать террористом ХАМАС.
“У меня сложилось впечатление, что эти солдаты по умолчанию считали журналистов террористами”.
В случае удара по журналистам у больницы в первом заявлении говорилось, что были убиты шесть террористов ХАМАС. Утверждалось, что цель была военной и представляла угрозу для солдат. Солдаты называли ее “камерой ХАМАС”, поскольку ХАМАС мог использовать ее, чтобы видеть всё происходящее поблизости. Их целью было уничтожать такие камеры.
Но оператор Reuters, по которому они нанесли удар, не был террористом. Они убили настоящего журналиста, занимавшегося своей работой. Именно поэтому я решил нарушить молчание и рассказать о том, что там произошло. У меня сложилось впечатление, что эти солдаты по умолчанию считали журналистов террористами. Поэтому порог принятия решения об открытии по ним огня был очень низким».
Итай, военнослужащий срочной службы: “Приказ был: ‘Стреляйте во всех, кого увидите’”
Итай проходил срочную службу в обычном пехотном подразделении. Сначала его направили на Западный берег. После 7 октября 2023 года он с некоторыми перерывами около года служил в северной части сектора Газа.
Мы вошли в Газу в первый месяц войны и боялись по многим причинам. Во-первых, у нас было очень мало опыта. Во-вторых, 7 октября мы сражались в кибуцах. Мы собственными глазами видели, на что способен ХАМАС. Мы потеряли друзей. Поэтому, когда мы вошли в Газу, напряжение было очень сильным. Мы применяли огромную огневую мощь и расходовали большое количество боеприпасов. В каждый дом мы входили только после того, как его обстреливали. Затем бросали гранаты, стреляли из танковых пушек и пулеметов.
Через некоторое время после начала войны начались задания по сносу зданий. Наш командир роты объяснил, что мы должны создать вдоль границы Газы “буферную зону” шириной более километра. Когда жители кибуцев вокруг Газы вернутся, они больше не должны видеть здесь никаких домов. Это даст им ощущение безопасности.
Иногда мы также сносили дома, чтобы прокладывать маршруты снабжения для армии. В конце концов разрушение домов стало нашей основной задачей. Хотя нас этому не учили, мы сами закладывали мины в дома и взрывали их. Мы также уничтожали школы, солнечные электростанции и резервуары с водой. Их относили к террористической инфраструктуре, поскольку ХАМАС мог использовать электричество или воду.
В первые недели войны никаких правил открытия огня не существовало. Слово “мирные жители” вообще не употреблялось. Приказ был: “Стреляйте во всех, кого увидите”. По крайней мере, в пределах нашего сектора.
Ситуация изменилась только после того, как в декабре 2023 года солдаты застрелили трех израильских заложников, хотя те несли белый флаг. Но даже новые правила больше походили на рекомендации. Наш командир роты говорил, что мы должны стараться не стрелять в женщин и детей, а также в людей с белым флагом.
Одно оставалось неизменным на протяжении всей войны: каждый мужчина боеспособного возраста считался террористом. При этом понятие “боеспособный возраст” трактовалось очень широко. Оно могло означать возраст от 16 до 60 лет, но также и младше или старше.
“Мое подразделение убило много палестинцев. Думаю, многие из них были безоружны”.
Общее отношение было таким: это зона боевых действий. Мы приказали палестинцам покинуть район, распространив листовки или отправив сообщения на телефоны. Поэтому любой, кто остался, считался законной целью. Наш командир говорил, что в нашем секторе больше нет мирных жителей, и мы ему верили.
Однажды мой товарищ стоял на посту. Он увидел какого-то человека, выстрелил, но промахнулся. Об этом говорили так, словно промах был чем-то плохим. Многие в моем подразделении считали каждого палестинца террористом.
Желание отомстить, несомненно, играло свою роль. Каждый раз, когда солдат моего подразделения убивал человека, мы записывали погибшего в террористы, хотя впоследствии обычно даже не осматривали тело.
Мое подразделение убило много палестинцев. Думаю, многие из них были безоружны. Никто в моем подразделении никогда намеренно не выбирал детей в качестве целей. Чаще в них попадали случайно, потому что солдат принимал ребенка за мужчину.
Однажды командир объяснил нам, что если из какого-то района эвакуировалось больше половины гражданского населения, мы можем действовать там так, словно сражаемся с египетской армией в пустыне.
Сегодня я понимаю, что это было неправильно, но тогда нам казалось, что всё в порядке. Мы считали допустимым убивать любого мужчину боеспособного возраста. Отчасти это было связано с тем, что мы были травмированы событиями 7 октября.
Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы увидеть происходящее в более широком контексте. Многое было очевидно с самого начала, но я просто не мог этого увидеть. Именно использование палестинцев в качестве живых щитов окончательно заставило меня понять, что мы воюем неправильно.
Вместо собак, которых мы раньше использовали для зачистки домов, нам дали “комара”.
В первые месяцы погибло слишком много собак. Мы использовали палестинца точно так же, как раньше использовали собак. Он должен был входить в здания раньше нас, чтобы в случае засады ХАМАС или взрывной ловушки пострадал он, а не мы. Мы заставляли его открывать шкафы и поднимать матрасы. Он понимал, что может погибнуть в любую минуту. Но он также понимал, что мы представляем для него ещё большую угрозу. Поэтому у него не оставалось выбора, кроме как делать то, что мы приказывали. На нем не было ни военной формы, ни снаряжения, только джинсы и футболка. Не все солдаты хорошо с ним обращались.
Когда наша командировка подходила к концу, мы сказали ему, что он может уходить. Я не знаю, что с ним произошло потом. Возможно, его снова использовали как “комара”. Но возможно и то, что его застрелили».
В ответ на запрос DER SPIEGEL с просьбой прокомментировать обвинения пресс-служба ЦАХАЛ заявила, что вооруженные силы действуют исключительно против военных целей и принимают “практически осуществимые в данных обстоятельствах меры предосторожности”, стремясь “в максимально возможной степени свести к минимуму сопутствующий ущерб гражданскому населению и гражданским объектам”.