Когда я росла в Москве, бабушка говорила мне, что Нью-Йорк — величайший город в мире, The New York Times — величайшая газета в мире, а Харрисон Солсбери — величайший журналист. К этим выводам она пришла за несколько десятилетий до того, как впервые увидела Нью-Йорк или взяла в руки номер The New York Times. Что касается Солсбери, она никогда с ним не встречалась. Однако на протяжении нескольких лет она читала почти каждую написанную им статью. А еще она была его государственным цензором — сотрудницей Главного управления по делам литературы и издательств, чья работа заключалась в том, чтобы значительная часть написанного им никогда не была опубликована.
Корреспонденты иностранных информационных организаций в Москве должны были отправлять свои материалы из помещения Центрального телеграфа. Они передавали машинописные тексты служащему, который уносил их в заднюю комнату. Там работали моя бабушка и другие цензоры. Иногда через несколько минут рукопись возвращалась с разрешением на публикацию. Иногда ее задерживали на несколько часов, дней или даже недель, а затем возвращали с отдельными словами или целыми фрагментами, густо зачеркнутыми черным карандашом. А иногда после всего этого корреспонденту просто сообщали, что материал отправлять нельзя.
Солсбери приехал в Москву в марте 1949 года. Он уже работал в Советском Союзе — в московском бюро United Press в конце Второй мировой войны. Он писал о кровопролитном советском контрнаступлении в Крыму и о последствиях почти 900-дневной блокады Ленинграда. Советский Союз завораживал его, но позднее он писал, что надеялся никогда туда не возвращаться. После войны он несколько лет пытался убедить редакцию The New York Times взять его корреспондентом куда угодно, только не туда, однако редакторы были готовы отправить его лишь в Москву. После проверки его биографии — отчасти, судя по всему, для выяснения, не питает ли он симпатий к коммунизму, — газета отправила его в Москву с условием, что он останется там минимум на два года.
Похоже, он почти сразу понял, в чем заключалась главная история. Советское правительство вело кампанию по выявлению и заключению в тюрьмы “безродных космополитов” — это было кодовым обозначением евреев. 19 марта 1949 года Солсбери отправил статью, которая вышла неделю спустя в рубрике “Культура” под заголовком “”Космополитизм” беспокоит Москву”.
Моя бабушка, с которой я подробно беседовал в 1990-е годы, помнила, как цензурировала эту статью. В документах, которые Солсбери вывез из Москвы, сохранились сделанные ею купюры. Она вычеркнула ироническое определение советских газетных статей как “проницательных”. Она убрала большинство конкретных подробностей: например, что разоблаченные “космополиты” были главным образом представителями интеллигенции — “от поэтов до спортивных журналистов”. Она вычеркнула наблюдение о том, что в газетных публикациях рядом с русскими псевдонимами так называемых космополитов неизменно в скобках приводились их еврейские фамилии.
Она вычеркнула и заключение:
“По-видимому, было признано необходимым принять ряд мер для искоренения космополитизма среди этой этнической группы. Издание еврейской газеты в Москве прекращено. Еврейский антифашистский комитет распущен. В еврейском театре в Минске произведен ряд изменений”.
Моя бабушка вспоминала эту статью как откровение. Хотя в ней не было ничего такого, чего она уже не знала. Больше года она и ее круг друзей — молодые еврейские интеллектуалы в Москве — жили с нарастающим чувством страха. У многих учеба в университете была прервана войной, и теперь, приближаясь к тридцати годам, они наконец получали дипломы — только для того, чтобы обнаружить, что евреев практически перестали брать на работу. Они читали сообщения о том, как известных еврейских писателей, актеров и критиков публично осуждали, понижали в должности и отправляли в тюрьму, и были уверены, что это только начало.
Статья Солсбери словно возвращала моей бабушке отражение этих фактов и страхов. Это была первая прочитанная ею статья, которая, как ей казалось, точно описывала реальную жизнь.
Она резала его тексты столь же безжалостно, как это сделал бы любой из ее коллег по отделу цензуры иностранных корреспондентов, где она была единственной еврейкой. Она понимала, как ей повезло вообще иметь работу, и знала: если ее уволят за недостаточную бдительность, скорее всего, следующим местом станет тюрьма. Она цензурировала так, словно от этого зависела ее жизнь, — потому что от этого действительно зависела ее жизнь.
Солсбери довольно быстро разобрался в закономерностях советской цензуры. Первое правило гласило: упоминать сам факт существования цензуры запрещено. Из текстов уничтожались глубина, краски, контекст и юмор.
В первом письме управляющему редактору The New York Times Эдвину Джеймсу, написанном через три недели после приезда, Солсбери жаловался, что цензор вычищает из его сообщений все “выводы, анализ, предположения”, а также “биографические подробности, идентификацию людей и сравнения”.
Несколько месяцев спустя в письме редактору воскресного выпуска Лестеру Маркелу он объяснял, что стиль его корреспонденций “целиком определяется причудами цензуры”.
Он продолжал:
“Особенно настороженно они относятся к ярким и непринужденным вступлениям. Пожалуйста, постарайтесь запомнить: никакие сравнения не проходят. Никогда”.
Он извинялся за “деревянный стиль и вопиющие пробелы в журнальных материалах, которые я вам посылаю”.
С тем, что касается вопиющих пробелов, моя бабушка согласилась бы. А вот насчет стиля она была бы категорически не согласна. Солсбери, говорила она мне, был настоящим писателем. Она выгодно сравнивала его с неким Уолтером Кронкайтом, который возглавлял московское бюро United Press с 1946 по 1948 год. По ее словам, Кронкайт не отправлял ничего, кроме пересказов материалов советской прессы.
Со временем Солсбери стал прекрасным знатоком советских СМИ — настолько хорошим, что цензор нередко вычеркивал из его корреспонденций цитаты из самой советской прессы.
Когда в 1949 году он писал о торжествах по случаю дня рождения Сталина, цензор вырезал “несколько самых чудовищных примеров неумеренного славословия”, записал Солсбери в дневнике.
Два года спустя, снова в день рождения Сталина, Солсбери написал:
“Ежедневные газеты все еще не закончили публиковать список всех поздравлений, направленных Сталину, — список настолько огромный, что некоторые задаются вопросом, удастся ли вообще завершить его публикацию до того, как генералиссимус будет готов отметить свое восьмидесятилетие”.
Все после слова “завершить” цензор вычеркнул. Мне нравится думать, что в тот день работала моя бабушка: прежде чем зачеркнуть шутку, она наверняка ею насладилась.
Когда Солсбери отправил небольшую заметку о том, что Советский Союз восстановил смертную казнь — всего через два с половиной года после ее якобы отмены, — цензор полностью запретил материал. Солсбери отмечал, что смертная казнь будет применяться к шпионам, предателям и диверсантам. Сама эта формулировка позволяла предположить, что террор вскоре усилится: последуют новые аресты, новые кампании публичных разоблачений, новые показательные процессы и новые казни. Солсбери, похоже, это понимал. Цензор — тоже.
Солсбери провел в Москве пять лет. Все это время он периодически пытался убедить редакторов добавлять к его корреспонденциям предупреждение: “Пропущено советской цензурой”. Оно сообщало бы читателям, что информация в статьях Солсбери, хотя и правдива, часто неполна. А заодно объясняло бы, почему тексты порой выглядят обрывочными, бесцветными и наивными.
Многие из своих просьб он адресовал своему другу, главному европейскому корреспонденту The New York Times С. Л. Сульцбергеру. (Иными словами, Солсбери жаловался на мою бабушку двоюродному брату деда моего будущего начальника.) Просьбу не удовлетворили.
Три десятилетия спустя, когда Солсбери писал мемуары о работе в Москве, отказ The New York Times по-прежнему вызывал у него недоумение и раздражение. К тому времени он сам занимал высокую редакционную должность в газете и получил возможность изучить архивы. Он обнаружил, что издатель газеты во время его московской командировки Артур Хейс Сульцбергер дважды высказывался в поддержку такой пояснительной пометки — однако редакторы все равно отвергали эту идею.
Как писал Солсбери, никакого объяснения ему так и не дали, “за исключением предположения, что существует множество видов цензуры и, если делать такую пометку для Москвы, придется делать ее для всех”.
“Поскольку единственной другой постоянной цензурой существенного значения была израильская военная цензура — она существует и по сей день, — это не казалось убедительной причиной тогда и не кажется сейчас”.
Солсбери написал это в 1983 году, но да — израильская военная цензура существует до сих пор. Израиль регулярно закрывает журналистам доступ в Газу, приграничные районы на севере и юге страны и некоторые районы оккупированного Западного берега; материалы, касающиеся государственной безопасности, журналисты по-прежнему должны согласовывать с цензором, хотя далеко не все репортеры это делают.
В своей вышедшей в 1969 году истории The New York Times “Королевство и власть” Гэй Талезе поставил под сомнение подозрения Солсбери, будто The New York Times не хотела ставить предупреждение на корреспонденциях из СССР потому, что тогда пришлось бы ставить аналогичное предупреждение и на материалах из Израиля, что вызвало бы недовольство сторонников Израиля в США.
Прочитав часть переписки Солсбери с редакторами, я подозреваю, что настоящей причиной могла быть чрезмерная уверенность редакторов в собственной способности догадаться, что именно вырезал цензор, и восстановить утраченное.
Редактор международного отдела Эмануэль Фридман заверял Солсбери, что, поскольку цензура, “хотя и очень жесткая”, действует по “очень устойчивой схеме”, газета сможет компенсировать изъятия. Уважаемый Солсбери советолог Гарри Шварц регулярно писал комментарии, основываясь на том, что ему удавалось прочитать между строк цензурированных корреспонденций Солсбери, а также на информации, которую тот пересылал дипломатической почтой.
Летом 1950 года The New York Times защищала этот подход в редакционной статье, утверждая, что “по крайней мере какие-то новости из России, пусть даже сильно урезанные и искаженные цензурой, лучше, чем полное отсутствие новостей”.
Солсбери это не утешало.
Часть времени, проведенного в Москве, Солсбери находился в подавленном состоянии, испытывал тревогу — или и то и другое. Власти обязали его жить в “Метрополе”, здании в стиле модерн, лучшие времена которого уже остались позади. Он исходил из того, что его номер прослушивается.
Колония иностранных корреспондентов была небольшой и продолжала сокращаться. Несколько других журналистов — англоязычными корреспондентами тогда были исключительно мужчины — были женаты на русских женщинах и поэтому, скорее всего, старались оставаться на своих должностях как можно дольше. Женам не дали бы выездных виз, чтобы уехать вместе с мужьями. Хуже того: если мужчина уехал бы без жены, его могли объявить шпионом, а ее арестовать как сообщницу.
Солсбери был разлучен со своей женой, находившейся в США с двумя их сыновьями. Была и другая женщина, на которой он собирался жениться, но, приехав в Москву, он засомневался, стоит ли просить ее переехать к нему в мрачный номер “Метрополя”, в город, над которым словно висело предчувствие беды. Отношения сошли на нет.
Солсбери снова встретился со своей русской возлюбленной, с которой познакомился еще во время войны. Они начали встречаться тайком. Каждый раз Солсбери старался оторваться от слежки, иногда часами бродя по улицам, прежде чем отправиться к ней домой. Какой-то инцидент положил конец этим встречам — в мемуарах Солсбери не уточняет, что именно произошло, но, судя по всему, их едва не поймали.
В конце концов Солсбери снял дачу под Москвой вместе с Томасом Уитни — американским дипломатом, ставшим корреспондентом Associated Press, — и его русской женой Юлей. Тихие ночи и долгие кухонные разговоры с Юлей наконец улучшили его душевное состояние и, как он понял позднее, навсегда привязали его к России.
Для моей бабушки это тоже были тяжелые годы. Ее муж погиб на фронте, когда их дочери — моей матери — было всего три месяца. После войны бабушка несколько лет жила с родителями погибшего мужа — возможно, пытаясь сохранить память о нем, а возможно, чтобы смягчить собственные непростые отношения с матерью.
Ее отец, которого она обожала, категорически не одобрял ее работу. Она возражала, что работа чисто механическая: любой человек на ее месте сделал бы те же купюры или запретил бы те же статьи. По ее словам, поэтому эта работа наносила ей меньший моральный ущерб, чем профессия, которой она обучалась, — профессия учителя истории.
При этом она преуменьшала, насколько на самом деле любила свою работу: учить новые языки, когда возникала необходимость, читать статьи, которые больше ни один советский гражданин никогда не увидит.
Иностранные корреспонденты находились под постоянным наблюдением, за ними часто следили, и они прекрасно понимали: любой неофициальный контакт с иностранцем может стоить обычному советскому гражданину жизни.
У Солсбери появилась привычка, которая, как он писал в мемуарах, “должно быть, раздражала секретных агентов”, следивших за его деятельностью.
“Я ходил по улицам Москвы — часами, изо дня в день”.
Он не мог разговаривать с русскими, но мог хотя бы наблюдать за ними, а по мере улучшения русского — подслушивать их разговоры. Женщины — в очередях стояли главным образом женщины — никогда открыто не говорили о политике, однако Солсбери научился чувствовать настроение людей.
Он также научился судить о состоянии советской экономики снизу.
“Когда по Москве распространялись слухи об изменении цен или денежной реформе, ювелирные и комиссионные магазины заполнялись покупателями”, — писал он.
Он внимательно следил за ассортиментом магазинов:
“Изобилие, скажем, дорогих часов при нехватке кастрюль и сковородок означало, что больше металла идет на оружие и меньше — на потребительские товары. Если начинала исчезать колбаса, я понимал, что урожай был плохим и Москва запасается перед тяжелой зимой. Если в отделе женского белья нечего было купить, если каждая женщина в Москве отчаянно охотилась за бюстгальтером, способным удержать ее пышную грудь, я понимал, что урожай хлопка в Узбекистане опять погиб”.
Если бы только Солсбери мог делиться этими наблюдениями с читателями The New York Times.
“Я уже сбился со счета, сколько материалов написал о хлопке — все они отправились в мусорную корзину цензора”, — записал Солсбери в дневнике в феврале 1950 года.
Только за январь как минимум 13 его корреспонденций были полностью запрещены.
К этому времени Солсбери уже знал: конкретные данные — цены, производственная статистика, независимо от того, наблюдал ли он их непосредственно или вычислял косвенно, — почти никогда не проходят цензуру.
Чего он не знал, так это о существовании секретного перечня, официально называвшегося “Перечнем сведений, запрещенных к опубликованию в открытой печати, передачах по радио и телевидению”. Перечень постоянно расширяли, а цензоров экзаменовали на знание его содержания.
В нем были сотни пунктов, а также общее положение о том, что “нельзя допускать, чтобы отдельные сведения, не запрещенные к опубликованию, в своей совокупности приводили к разглашению государственной, военной или служебной тайны”.
Иными словами, сам журналистский метод Солсбери был фактически запрещен Перечнем.
При всем интересе Солсбери к реальной жизни советских граждан он, похоже, лишь время от времени вспоминал, что цензоры — тоже люди.
Его более поздние коллеги проявляли гораздо больше любопытства. Дэниел Шорр, работавший в Москве для CBS с 1955 по 1957 год, рассказывал мне в интервью 1997 года, что иностранные корреспонденты его поколения заключали пари о личности цензора. Они, судя по всему, ошибочно считали, что цензор один, а не небольшая группа людей. Сам Шорр был уверен, что это мужчина.
В 1956 году два итальянских корреспондента приложили к своей корреспонденции билет на киносеанс. В Москве проходила первая в истории Неделя итальянского кино, и достать билеты было практически невозможно.
Моя бабушка вошла в зал после того, как погас свет, и заняла указанное в билете место между мужчинами, которых она приняла за тех самых итальянских журналистов. Во время титров она ушла.
Она понимала, что журналисты пытались разоблачить цензора, но не смогла устоять. Сталин к тому времени уже умер, и за нарушение правил больше не грозила смерть.
Солсбери нуждался в передышке от Москвы, но The New York Times боялась разрешить ему уехать: существовал риск, что ему запретят вернуться. Тем не менее весной 1950 года он уехал на четыре месяца, значительную часть которых провел в Неваде, оформляя развод.
Возвращаться он решил поездом через Варшаву. Солсбери хотел проверить, насколько обоснованы разговоры о гонке вооружений. Действительно ли Советы вот-вот вторгнутся в Западную Европу?
Он пришел к выводу, что нет.
“За всю поездку я не увидел ни одного артиллерийского орудия, ни одного танка, ни одной зенитки, ни одного противотанкового орудия, ни одного воинского эшелона, ни одной очереди за продуктами”, — писал он в мемуарах.
Вернувшись в Москву, он также не заметил необычного дефицита или избытка товаров в магазинах. К этому добавлялись наблюдения более чем за год: больше всего советские граждане боялись новой войны.
“Я считал, что у меня первоклассная, даже сенсационная политическая и военная история”.
Солсбери быстро подготовил серию материалов. Каждый из них цензор задерживал на день-два, что Солсбери правильно истолковал как признак того, что текст “рассматривался на высоком уровне”.
Если материал попадал в серую зону между простым пересказом советской прессы и сведениями, явно запрещенными Перечнем, цензор должен был перевести сомнительные фрагменты и передать их по телефону в секретариат Сталина.
На этот раз, похоже, советский лидер согласился с содержавшимся в материалах Солсбери посланием.
Именно это, в свою очередь, насторожило редакторов Солсбери.
В Нью-Йорке заподозрили, что Солсбери угодил в пропагандистскую ловушку. С московскими корреспондентами такое уже случалось. Уолтер Дюранти, проработавший там 14 лет и получивший Пулитцеровскую премию, в конечном счете превратился в апологета Сталина.
Его предшественники глубоко недооценили Ленина: сначала они отвергали опасения относительно возможной большевистской революции, а затем годами утверждали, что советская власть вот-вот рухнет. Вместо этого она создала режим, просуществовавший 70 лет.
В 1920 году журнал The New Republic опубликовал “Проверку новостей” — 42-страничное исследование Уолтера Липпмана и Чарльза Мерца о том, как и почему The New York Times настолько ошиблась в освещении русской революции.
Я часто даю этот текст студентам-журналистам: это прекрасное введение в медиакритику, а сделанные в нем выводы полностью актуальны и сегодня.
Как заключили Липпман и Мерц 106 лет назад, проблема освещения России газетой The New York Times заключалась не столько в том, что многие факты были неверны — хотя неверные факты действительно встречались, — и не в том, что газета ссылалась не на тех людей. Проблема состояла в том, что она доверяла американским дипломатам и политикам гораздо больше, чем русским революционерам, а главное — хотела рассказывать американской публике успокаивающую историю.
К тому времени, когда Солсбери отправил свою серию, Мерц уже давно превратился из критика The New York Times в человека внутри The New York Times: около 12 лет он руководил редакционной полосой.
Он добивался того, чтобы корреспонденции не публиковали. Возможно, именно их успокаивающий вывод заставлял его опасаться очередного журналистского провала.
Через пару недель после отправки материалов Солсбери сообщили, что они не выйдут. Он был подавлен — не только потому, что вложил в серию огромный труд, но и потому, что опасался за свое положение в The New York Times.
Неделю спустя — предположительно после протестов Солсбери — редакторы изменили решение.
Серию опубликовали, хотя и в сокращенном виде, и наконец снабдили предупреждением, которого Солсбери так долго добивался:
“Как и все информационные сообщения из Москвы, эти статьи подвергались советской цензуре и были написаны с учетом этого обстоятельства. Корреспондент сообщил о необычном содействии при передаче именно этих материалов; однако The New York Times не получила некоторых запрошенных сведений, которые позволили бы сделать их более полными”.
13 января 1953 года советские газеты сообщили об аресте девяти ведущих врачей в рамках расследования предполагаемого заговора с целью отравления высших руководителей Советского Союза. У большинства врачей были явно еврейские фамилии.
“Дело серьезное, — записал Солсбери в дневнике. — Очень серьезное. Никто, кто прочитал эту заметку — ни простые рабочие, толпившиеся у расклеенных на стендах номеров “Правды”, ни дипломаты в своих уютных посольствах, — не мог не понять, насколько это важно”.
Тон и язык газетных сообщений напомнили Солсбери времена Большого террора 1930-х годов. Связь с антисемитской кампанией против “безродных космополитов” была очевидной.
Среди московских евреев ходили слухи, что “дело врачей”, как его сразу стали называть, приведет к показательным процессам и публичным казням, а затем станет предлогом для депортации всех евреев на советский Дальний Восток.
Люди утверждали, что видели эшелоны, которые якобы готовили для массовой депортации.
Моя бабушка вспоминала, что Солсбери отправлял корреспонденции, подтверждавшие эти слухи.
На самом деле 14 января он написал:
“Общее чувство тревоги среди граждан нисколько не ослабло. Советские граждане прекрасно знают из прошлого опыта, какие опасности таят подобные заговоры даже после того, как они раскрыты”.
И добавил:
“Московские дипломаты пришли к выводу, что сделанные до сих пор разоблачения — лишь начало сложной и страшной истории”.
Она запретила материал.
Несколько недель советские евреи жили в ужасе.
А потом все закончилось.
4 марта советская пресса сообщила, что Сталин тяжело болен. Моя бабушка решила, что он, вероятно, уже умер.
За год до этого Солсбери разработал план действий на случай смерти Сталина. Чтобы не ждать, пока цензор разрешит отправить материал, он собирался послать Фридману, редактору международного отдела, кодированную телеграмму.
Она должна была гласить:
“Фридману окончательный отчет о расходах отправлен сегодня с приветом Солсбери”.
Слово “сегодня” — либо “вчера”, либо “два дня назад” — должно было обозначать фактическую дату смерти.
Пока же он отправил телеграмму, призванную предупредить газету о приближающейся новости:
“Дата вступления в силу увеличения пособия на проживание ожидает вашего запроса”.
The New York Times ответила:
“В дополнение к предыдущему сообщению о пособии на проживание приостанавливаем действия до вашего уведомления об отправке окончательного отчета о расходах”.
В полночь 5 марта 1953 года Солсбери отправил ответ:
“Отлично увеличение пособия на проживание продвигается стоп сообщу вам дату вступления в силу как только произведу необходимые местные расчеты”.
Следующие 28 часов советские власти периодически выпускали бюллетени о тяжелом состоянии Сталина.
Незадолго до четырех часов утра 6 марта к дому моих прабабушки и прадеда подъехала машина Главного управления по делам литературы и издательств. В дверь позвонили.
Бабушка оделась за несколько минут. Она этого ждала.
Моя мать, которой было десять лет, проснулась и спросила, что случилось.
“Ничего, — спокойно ответила бабушка. — Сталин умер”.
Машина приехала, чтобы отвезти ее в здание Центрального телеграфа, где уже толпились иностранные корреспонденты. Правительство готовилось сделать официальное объявление.
План Солсбери с телеграммой не сработал. Цензоры на несколько часов задержали всю связь, а затем выпустили все сообщения одновременно.
Новость Солсбери о смерти Сталина ушла примерно в восемь утра — одновременно с сообщениями всех остальных.
После этого Солсбери сделал то, что делал всегда: отправился ходить по улицам Москвы.
Увиденное его поразило.
Огромная центральная часть города была полностью перекрыта. Главные улицы блокировали грузовики, расставленные в шахматном порядке. Проникнуть туда было невозможно.
Солсбери пришел к зловещему выводу: советскую столицу взяли под контроль органы безопасности.
Моя бабушка покинула Центральный телеграф немного позже, после того как составила отчет о своей смене.
Она пошла домой пешком, наслаждаясь пустыми улицами и делая крюки, чтобы зайти в магазины, которые впервые были свободны от покупателей. Непрерывный рев двигателей грузовиков тревожил, но впервые за очень долгое время — возможно, впервые с тех пор, как 12 лет назад нацистская Германия напала на Советский Союз, — она почувствовала надежду.
Начиналась новая эпоха.
Менее чем через месяц со всех врачей сняли обвинения и освободили.
А начиная со следующего года моя бабушка и ее друзья каждый год 5 марта собирались, чтобы отметить смерть тирана. Они поддерживали эту традицию шесть десятилетий — пока из первоначальной компании примерно в дюжину человек в живых не осталось лишь двое.
Моя бабушка ушла из Главного управления в 1957 году и стала переводчиком и редактором научно-популярных книг. Больше всего она гордилась тем, что познакомила советских читателей с творчеством Джеральда Даррелла.
Она умерла в 2015 году в возрасте 95 лет.
Солсбери покинул Советский Союз в сентябре 1954 года, через полтора года после смерти Сталина.
В дальнейшем он стал заместителем управляющего редактора газеты, руководил освещением убийства Джона Ф. Кеннеди, работал корреспондентом в Китае и Вьетнаме — и снова сталкивался с обвинениями в политической наивности и симпатиях к коммунизму — и написал более двух десятков книг.
Многие из них были посвящены России.
Одна из них, “Without Fear or Favor” (”Без страха и пристрастия”), представляла собой историю The New York Times.
В этой книге Солсбери утверждал, что величайшая газета мира стала чем-то большим, чем просто летопись событий: она превратилась в арбитра и создателя новостей — в “четвертую равноправную ветвь власти”.
Оригинал: https://www.nytimes.com/2026/09/21/opinion/gessen-censorship-nyt-175.html
Подписывайтесь на мой блог здесь: